Григорий Чхартишвили

будто прекрасное не может быть ни слишком большим, ни слишком маленьким, а должно быть умеренным.

мир смерти, принадлежащий отцу, и мир жизни, в котором существуют эти молодые парни, благодаря войне соединены теперь воедино. Может быть, я — связующее звено между жизнью и смертью?

прекрасным может быть нечто, настолько лишенное красоты?

тафофил, «любитель кладбищ»

Русская литература по части счастья вообще не учебник жизни. По ней следует учиться, как жить в несчастье. Тут она кладезь опыта и знаний.

Труднее всего давался мне первый звук слова, он был вроде ключа от той двери, что отделяла меня от остальных людей, и ключ этот вечно застревал в замочной скважине.

Смутные воспоминания далекого детства охватили меня: я — младенец и сосу смуглую материнскую грудь.

Я вообще думаю, что беспокойство по поводу смысла жизни — это роскошь, позволительная тем, кто не в полной мере ощущает себя живущим на белом свете.

Я верил — мне самой судьбой предназначено не обладать ничем таким, что может быть доступно постороннему взгляду.

Все люди — свидетели. Не было бы людей, не возникло бы и позора. В тот предрассветный час в облике Уико, где-то по ту сторону ее мерцающих холодным блеском глаз, что изучающе смотрели на мои губы, я разглядел весь этот мир других людей — мир, никогда не оставляющий нас одних, подсовывающий соучастников и свидетелей наших преступлений. Надо уничтожить всех других людей. Для того чтобы я мог открыто поднять лицо к солнцу, мир должен рухнуть...