Карина Папп

В этом тексте я и пациентка, и та, кто ее оперирует, двуликая рассказчица.

Через страдание — к свободе воли, а оттуда — к радости, к удовольствию. И, должна признаться, я вовсе не страдала, пока работала уборщицей. Это другие люди заставили меня поверить, что я должна страдать. Моя свобода воли пряталась за мнением других. Радость моя, где прячешься ты?

Почти месяц эйфории, но когда она думала о своем расписании, заполненном любовью к нему и к словам, то Кира не испытывала радости. Отчаяние просачивалось сквозь щель под дверью, подбиралось к ней всё ближе, она чувствовала, что работа над словами бессмысленна, что любовь — это опасная зона, что она устала быть чужой и слушать теоретические рассуждения о труде.

Я забыла, что можно писать в условиях неуверенности. Я забыла, что каждый раз, когда я решаю не писать, какой-нибудь мужчина не задумывается, писать ему или нет, — он просто пишет.

«Она потеряла рассудок», — перешептывались пассажир:ки метро. Весна наступила, но я по-прежнему носила зиму.

Какое свободное письмо — присваивать себе слова, при этом что-то теряя.

Я с трудом расстаюсь с буквами или словами. Может, от того, что я не уверена, достаточно ли их и какие из них можно потерять? Я позволяю им медленно и бережно во мне расти. Каждое утро проверяю грядки — вдруг появились новые ростки, до заката поглаживаю землю, как вы, мои милые наброски, не слишком ли сухо, если нужно, поливаю их свежими мыслями. Каждый из них — мое маленькое сокровище, и так радуюсь, когда они расцветают, и еще больше — когда срываю эти цветы,

собираю в букеты,

дарю.

Однажды я покажу их тебе.

Знакомая неопределенность: я с нетерпением жду этой потери.

Равнобедренная, уравнивающая, уравновешивающая поэзия

уравновешенного спокойствия и напряжения,

неравнобедренной надежды.

одним русским словом можно меня утешить, одной русской интонацией — сбить с ног