Алла Горбунова

То, что я чувствовала тогда, было моим нормальным состоянием, нормальным состоянием маленького ребенка, – блаженством, которому причастны святые, тихим беспричинным блаженством, рассеянным в предметах, в домашней обстановке, в самом восприятии пространства, блаженством души, заключенной самой в себе.

Я расскажу вам правду, которую очень мало кто может понять: ничего другого нет. Люди хотят делать одно, другое, но это все не нужно. Ни для чего другого, кроме этого блаженства, в Боге нет места: ни для любви и дружбы, ни для труда и молитвы. Все сложные, заковыристые пути, которыми люди хотят прийти к Богу, никуда не ведут. В Боге есть только коробка с пуговицами и нитками, и ничего кроме. Лучшее, что ты можешь делать, – это перебирать пуговицы, вдевать нитки блаженства в пуговицы блаженства снова и снова. Вот и все. Больше нет никакого секрета, и лучше ничего не может быть.

Оно случалось само по себе, и я не знаю, с чем это сравнить. Пожалуй, с тем, что лежит в самой сердцевине поэзии, – неким моментальным касанием не от мира сего. Оно не длилось, оно просто касалось и исчезало, потому что удержать это было совершенно невозможно, разве что доли секунды. В этом касании было сразу все, и то, что это происходило, было важнее всего.

хотят, чтобы я ради этого обмана, всей этой суеты отказалась от чего-то гораздо более важного. От созерцания бытия, загадочного и бессмысленного блаженства, которое превыше всех дел человеческих.

Пока бабушка и дедушка были живы – с ними жило и мое детство. Сейчас оно живет в моей маме. Пока мама рядом – я все еще почти бессмертна.

Как бы все смыслы вдруг взяли и разбились о колено, я очень много узнала тогда, чего люди обычно не знают. В частности, я перестала отождествлять себя со своим мышлением, потому что я серьёзно заболела тогда и поняла, что наша власть над собой – над своими мыслями – это иллюзия. Что приходит критический момент – и ты просто кусок мяса, который невыносимо страдает.

«При должным образом настроенной оптике любая само собой разумеющаяся почва оборачивается бездной» (М. Хайдеггер).

В человеческой жизни то, что хотелось бы описать, описать невозможно. Это когда человеческое сталкивается с реальным. Это не сделать частью своей субъектности. Можно описывать то, что осознаёшь, понимаешь, что стало частью тебя, но покоя не даёт то, что не осознаёшь, не понимаешь, что частью тебя в принципе не может стать.

Жизнь – это прорывы неописуемого, не вмещаемого в себя, лишающего дара речи и мысли, она

тебя раздирает на части, ты о неё рассыпаешься, всё твоё маленькое и огромное воображение, твои простые и изощрённые языки. Она случается с тобой, и ты не понимаешь: что это вообще было, почему, зачем, было или привиделось. А всё, что ты себе рассказал, понял, пережил, – это не жизнь.