Сюзанна Кейсен

Вэлери вообще была строгой и несговорчивой, а еще она была единственной медсестрой, которой мы доверяли. А доверяли мы ей потому, что она нас не боялась. И врачей тоже не боялась. Говорила она мало, за это мы тоже ее любили.

Пытаясь нас успокоить, они могли нас ущипнуть или ткнуть пальцем, прямо как Дэйзи. Мы не осуждали их за это, а они не осуждали нас за то, что мы были самими собой. В конце концов, только это у нас и оставалось: правда. И медсестры прекрасно об этом знали.

Когда грустно, всегда хочется услышать собственную печаль, обращенную в звуки.

Что бы со мной ни происходило, у меня был один ответ на любую проблему: отрицание. Когда я должна была бодрствовать, я спала; когда следовало говорить – молчала; когда какое-то удовольствие само плыло в руки, я его избегала. Мой голод, моя жажда, мое одиночество, моя скука, мой страх были орудиями, направленными на моего главного врага – окружающий меня мир. Конечно, миру от них было ни жарко ни холодно, а меня они страшно мучили, но я наслаждалась собственными страданиями. Они доказывали, что я еще существую. Казалось, что вся суть моей личности свелась к одному-единственному слову: «нет».

В настоящий момент, могла я сказать себе, ты чувствуешь себя отторженной от людей, не такой, как они, и потому проецируешь на них чувство собственного дискомфорта. Глядя на чье-нибудь лицо, ты видишь размазанное пятно, так как боишься, что у тебя самой размазанное пятно вместо лица.

То был один из тех весенних дней, что обычно дарят людям надежду: с теплым ветерком и исполненный нежных запахов. Самая погода для самоубийства.

Я была жива, но что-то было мертво. Быть может, мне удалось то частичное самоубийство, которое я хотела совершить? Я чувствовала легкость, о которой в последние годы могла только мечтать.

Зачастую вся семья была сумасшедшей, но поскольку засадить в психушку всех было нельзя, одного назначали самым сумасшедшим и отправляли лечиться.

Дело в том, что нам очень трудно спорить с ощущениями. Мы запрограммированы им верить.

Вопрос был только один: что мы могли?
Могли ли мы просыпаться каждое утро, принимать душ, одеваться и идти на работу? Могли ли мыслить как обычные люди? Могли ли промолчать, когда нам в голову приходят странные мысли?
Одни могли, другие не могли. Но для внешнего мира клеймо было на нас всех.
В отвращении к таким людям всегда есть место притягательности: А могло ли это случиться со мной? Чем меньше вероятность того, что человеку грозит психушка, тем легче ему смотреть на безумцев и представлять себя на их месте. Потому человек, который не разговаривает сам с собой и не смотрит подолгу в пустоту, вызывает куда больше опасений, чем тот, кто так делает. «Нормальные» люди начинают задаваться неприятным вопросом: а чем я отличаюсь от этого человека? А этот вопрос ведет уже к следующему: что держит меня по эту сторону дверей психушки? В этом смысле такое клеймо даже полезно.
Некоторые люди пугаются больше других.
– Ты почти два года провела в психушке! С какой стати? Поверить не могу!
Перевод: «Если ты сумасшедшая, то и я сумасшедший, но я не сумасшедший, а значит, все это была одна большая ошибка».
– Ты почти два года провела в психушке? Из-за чего?
Перевод: «Я хочу знать подробности твоего безумия, чтобы я смог убедиться, что я сам не сошел с ума».
– Ты почти два года провела в психушке? Хм… А когда это было?
Перевод: «А ты точно не заразная?»