Бесценный список

Дмитрий Сильвестров
29Книжок163Підписники
Классическая европейская поэзия прошлого и недавнего настоящего. Жизнь и культура: эссеистика и нон-фикшн. Мои переводы, а также книги и авторы, которые произвели на меня впечатление, заставили задуматься; благодаря которым я узнал что-то новое и которые я люблю перечитывать.
Дмитрий Сильвестровдодав книжку на полицюБесценный список6 днів тому
Литературное произведение движется от истока к устью, и течению времени сопутствуют перипетии сюжета. Здесь же всё возникает сразу и навсегда. Как в каждой из ячеек фасеточных глаз членистоногих отражается всё поле зрения, так в каждой отдельной грани «Смерти в Венеции» видна вся новелла. Ее первые слова – Густав фон Ашенбах (Asche, прах, пепел; Bach, ручей, но и имя великого композитора). Так зовут главного героя новеллы, знаменитого писателя, жизнь которого перегорела в смертельной борьбе с косностью ради создаваемых им творений искусства. В чаянии благостных перемен он едет в Венецию и в гондоле, словно в ладье Харона, переправляется в Лидо. Стареющий писатель наслаждается видом моря, сидя в пляжной кабинке; лакомится свежей, сочной клубникой. Среди постояльцев отеля он встречает польскую семью и влюбляется в живое воплощение божественной красоты – прекрасного белокурого отрока Тадзио, хрупкого и, вероятно, болезненного («вряд ли доживет до старости»). И вот уже Ашенбах всюду следует за этой польской семьей, пересекает великолепные площади, проходит мимо мраморных дворцов вдоль каналов, откуда тянет тленьем и гнилью, а в воздухе различается запах карболки. Эпидемия пришедшей из Индии холеры охватила Венецию. Превозмогая усталость, Ашенбах съедает несколько переспелых ягод клубники, купленных в зеленной лавке. Один за другим постояльцы покидают отель. В день отъезда Тадзио, царивший среди окружавших его мальчишек, почти задыхается, будучи внезапно повержен одним из них на пляжный песок. Мальчик с трудом встает и удаляется в сторону отмели. Ашенбах, сидя в своем шезлонге, провожает его взглядом и вроде бы видит его улыбку…

Вникая в выполненный Михаилом Рудницким блистательный перевод этого поистине абсолютного художественного творения, мы к тому же не можем отмахнутся от ассоциации «холеры, пришедшей из Индии», с коронавирусом, свалившимся на нас из Китая. Нечаянное совпадение ещё более обостряет впечатление от опубликованной в 1912 г. «Смерти в Венеции», сообщая ей новую, неожиданную актуальность.
Дмитрий Сильвестровдодав книжку на полицюБесценный список3 місяці тому
В рассказываемой Иваном Карамазовым «Легенде о Великом инквизиторе» Достоевский рисует портрет авторитарного государства. Проникновенный анализ «Легенды» мы находим у В. В. Розанова. Истина, принесенная Спасителем, не соответствует природе человека. Всё земное в человеке восстало против всего небесного в нем. Победного исхода этого восстания «мы все – грустные свидетели». «Человек отвергнет своих прежних праведников и преклонится перед новыми праведниками, станет составлять из них новые календари святых и чтить день их рождения, как благодетелей человечества». Люди принесут свою свободу к ногам представителей власти и скажут им: «Лучше поработите нас, но накормите нас». Инквизитор говорит о людях: «Они будут дивиться на нас и будут считать нас за богов за то, что мы, став во главе их, согласились выносить свободу и над ними господствовать, – так ужасно им станет под конец быть свободными!» Мы их обманем… мы должны будем лгать. «Нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается. Но овладевает свободой людей лишь тот, кто успокоит их совесть».

Дивный мир не скудеет уловом,
Крысы тянутся за Крысоловом.
Видно, их не убудет.
Всяк, что будет, забудет.
Ну а Слово останется словом.
Дмитрий Сильвестровдодав книжку на полицюБесценный список3 місяці тому
Фламандский поэт Виллем М. Рогхеман (род. 1935 г.). Что мы увидим?

И не круто налившийся свист, и не двух соловьев поединок. Это скомканный осенью лист, это солнечный танец пылинок. Бормотание пифии Дельф поднимается в облака. Как вчерашний день, свою тень между строк ищет река. Затворяет окно Эйнштейн. "Энхиридион" пишет Эразм, как монах в монастырь Стейн не вернется он. Словно спазм, "наставление" и "кинжал" прерывают поток письма. Славься, Глупость, Stultitia, hic bonae literae скроет тьма. Белым шаром взмыла луна в безвоздушную синь небес. Серебристая тишина затопила море и лес. В каменистом ручье слышней ночной воды перехлёст, в бочагах колеблется в ней брайлевский шрифт звёзд. Ангел смерти в Долине Царей, скорпион с открытой клешней, поцелуй свой сулит писцу. В неослабный полдневный зной над пустыней летит скарабей. Схимник шепчет: люби врага. В горле комом: лучше убей. На садовых дорожках песок, растоптанные муравьи. Вешний бродит повсюду сок. И тебе поют соловьи. Не считай, не считай утрат, прошлое не зови. Птицы-годы не улетят, растворившись в твоей крови. На мольберте окно, отодвинутая гардина, полотно с запахом венецийского терпентина. Йоханнес Вермеер у вирджинала, силуэт виолы-да-гамбы. Перед нами земля лежала, обойти бы ее ногам бы. Не увидеть собственным оком, не услышать собственным ухом. Лишь почувствовать ненароком, реже сердцем и чаще брюхом. Там, где замок журит поутру свои заостренные башни, слезы свои утру, и настанет тот день, вчерашний, когда я безмятежно рос, и зима шершавила стёкла, и дневная сумятица блёкла в водорослях берез, висячих садах волос. Теперь уже всё не так. Прежний утратив смак, оранжерейное бытиё перерождается в забытьё. Око не держит влагу. И никакой не вождь, слово "дождь" пропитывает бумагу.
Дмитрий Сильвестровдодав книжку на полицюБесценный список3 місяці тому
Некоторые важные смыслы в художественных произведениях не всегда видны с первого взгляда. Мистерия Михаила Булгакова обросла мириадами толкований. Рискну сделать следующее замечание. Перед нами предстают Иешуа Га-Ноцри (евангельский Иисус из Назарета) и его антагонист – прокуратор Иудеи Понтий Пилат. К смертной казни приговорены трое схваченных разбойников и «смущавший народ» Га-Ноцри. Пилат пытается его спасти: одного из осужденных можно помиловать. Но тщетно. Иудейский первосвященник Каифа требует, чтобы был казнен не разбойник, а именно Иешуа Га-Ноцри, угрожающий подорвать устои веры и общественного порядка.
Коллизия романа совпадает с евангельской, но здесь просматривается и нечто другое. Обращая внимание прокуратора на «как бы шум моря, подкатывающего к самым стенам сада Ирода Великого», Каифа риторически вопрошает Пилата: «Неужели ты скажешь мне, что всё это вызвал жалкий разбойник Вар-раван?» Этот вопрос отсутствует в Евангелиях. Источник волнений Га-Ноцри. Толпа настроена против него, библейского «Сына Человеческого», «Царя Иудейского». И первосвященник, опасаясь бунта, требует казнить его и отпустить одного из разбойников. Народ иудейский делает выбор, в Га-Ноцри – фактически отвергая вождя. Как бы ни оценивать стихийный выбор толпы: слепой, ложный, – это выбор свободы, и он полон глубочайшего экзистенциального смысла (бурная реакция иудеев особенно выразительна в сравнении с равнодушием и апатией, которую являет описываемая в романе Москва начала 1930-х годов). Евреи и впоследствии отвергали, казалось бы, непререкаемые авторитеты. Какими бы они ни были. Во власти, в науке, в искусстве. Но это уже не является темой романа.
Дмитрий Сильвестровдодав книжку на полицюБесценный список4 місяці тому
«Дер грюне Хайнрих» — какая чарующая фонетика! И, увы, нелепое «Зелёный Генрих» — так звучит по-русски название грандиозного романа швейцарца Готтфрида Келлера, над которым он работал более 40 лет, завершив последнюю версию к 1884 году. Весь текст музыкален и выразителен. Роман автобиографичен, но до определенного предела: герой, как и автор, хочет стать, и становится, живописцем. Но, как и автор, осознав, что великим художником он не будет, оставляет это занятие. Герой делается честным, благородным чиновником. Автор же, как мы видим, оставив живопись, становится высоко почитаемым швейцарским писателем. В век романтизма герой Готтфрида Келлера порывает с фантастическими мечтаниями, его духовная зрелость направляет его на путь наилучшего применения своих способностей. Роман написан ярко и красочно, человеческие отношения, пейзажи, обычаи переданы полнокровно и убедительно. Русский перевод (Худлит, 1972), выполненный несколькими переводчиками, очень хорош.
Дмитрий Сильвестровдодав книжку на полицюБесценный список5 місяців тому
Страшная книга. Последний представитель «великой русской литературы» с убийственной точностью запечатлел гибель веры, культуры, жизненного уклада великой страны. «Тон газет все тот же, — высокопарно-площадной жаргон, — все те же угрозы, остервенелое хвастовство, и все так плоско, лживо так явно, что не веришь ни единому слову и живешь в полной отрезанности от мира, как на каком-то Чертовом острове».
«Одна из самых отличительных черт революций — бешеная жажда игры, лицедейства, позы, балагана. В человеке просыпается обезьяна».
Сто лет прошло, но разве можно — нам, и сейчас! — читать это спокойно?
Окаянные дни. Вспомнились — на фоне видео из Миннеаполиса после 25 мая 2020 года…
Дмитрий Сильвестровдодав книжку на полицюБесценный список5 місяців тому
«Слова, слова, слова» (Гамлет, в ответ на вопрос Полония) — по сути, единственное неотъемлемое достояние того, кто все еще продолжает называть себя homo sapiens. Удивительная, значимая красота звучащего слова поражает в драматической поэзии Жана Расина (1639–1699). Прочитав у Марселя Пруста о предвкушаемом удовольствии от игры знаменитой Бермá в роли Федры — и странном, неожиданном разочаровании, — я мечтал когда-нибудь увидеть на сцене эту великую пьесу. И о чудо: в Москву приезжает Театр Мари Бель! Выдающаяся актриса выступит в роли Федры. В один из июньских дней 1961 года я сижу в театре и с волнением жду полных отчаяния и страсти монологов Федры во II акте, думая, подобно герою Марселя Пруста, о том, насколько услышанное мною будет соответствовать картине, возникавшей в моем воображении. Я не сразу заметил начавшийся монолог, настолько естественной, разговорной речью звучал «двойною рифмой оперенный стих». И окрыленная душа, как видно, постигала волшебную музыку французских стихов поверх непосредственно воспринимаемой театральной реальности. Самое сильное впечатление в жизни — пожалуй, ожидаемо неожиданное. И этот редкостный опыт не тускнеет с годами.
Фильм: https://www.youtube.com/watch?v=SXawHgRgAGc
Jean Racine
Phèdre
  • 8
  • 2
fr
Безкоштовно
Дмитрий Сильвестровдодав книжку на полицюБесценный список5 місяців тому
«Читателя! советчика! врача!» — вопль затравленного Осипа Мандельштама (1891–1938), прозвучавший в 1937 г., отозвался в истории возникновения и последующего существования романа Бориса Пастернака (1890–1960) «Доктор Живаго» (1945–1955). Крушение страны, идейный хаос, исковерканные судьбы людей — но творческий дух не сломлен. Жизнь, какой бы она ни была, ее правда порождает поэзию. Стихи Юрия Живаго в конце романа врачуют читателя, а их автор тем самым становится нашим незримым советчиком. Стихи бывают связаны с прозой гораздо сильнее, чем это может казаться на первый взгляд. Мировая литература изобилует такими примерами. Восемь сонетов Мартинюса Нейхоффа (1894–1953) с абсолютной эмоциональной точностью раскрывают смысл эссе Йохана Хёйзинги (1972–1945) «Тени завтрашнего дня» (1938), — изд-во Ивана Лимбаха, СПб., 2010, — так, что становятся поэтической квинтэссенцией этого прозаического произведения. А «Осень Средневековья», с ее многочисленными стихотворными вставками, вообще превращается в «лирическое стихотворение», лирический комментарий к истории.

Два слова о «еврейской теме» романа. Определенная часть евреев ополчилась на Пастернака: «одна из самых презренных книг о евреях, написанных человеком еврейского происхождения» (Д. Бен-Гурион). В своем болезненном национализме они не замечают присущей что Пастернаку, что Мандельштаму, что Херманну Броху, что Марселю Прусту, что Кафке, что Бродскому чисто еврейской вселенскости. Не сказано ли, что «все народы благословятся в семени Авраамовом» (Быт. 12:3)?
Дмитрий Сильвестровдодав аудіокнижку на полицюБесценный список5 місяців тому
Кто сейчас читает Бальзака, Стендаля, Флобера? А между тем именно у этих писателей, как мне кажется, можно найти объяснение всему тому, что происходит с нами сейчас. Стендаль и особенно Флобер — та французская классика XIX века, которая с наибольшей точностью, провидчески, создает и демонстрирует во всех проявлениях тип нынешнего человека, якобы полного всевозможных замыслов и ожиданий, но по сути совершенно пустого. Бездумно растрачиваемая юношеская энергия, неопределенная жажда деятельности, смутные идеалы… Нелегко сейчас читать этих замечательных авторов, это трудное чтение. Идти вверх всегда трудно. Но ведь только так достигнешь вершины, которая, наконец, предстает перед нами в финале романа в виде саркастической сентенции, что полузабытое посещение публичного дома — «это лучшее, что было в жизни!» «Воспитание чувств» (1869) — это не гётевский «роман воспитания». Он не о Фредерике Моро. Он о нас с вами.
Дмитрий Сильвестровдодав книжку на полицюБесценный список6 місяців тому
Великая книга — неисчерпаемый источник эмоциональных и интеллектуальных открытий. Одно из таких открытий было сделано Хорхе Луисом Борхесом. В небольшом рассказе о «Дон Кихоте Пьера Менара» (1939) некий (вымышленный) французский писатель ХХ века, «изорвав в клочья тысячи рукописных страниц», постепенно, независимо от оригинала, воспроизводит слово в слово несколько фрагментов «Дон Кихота» Сервантеса через триста лет после того, как этот роман появился на свет. И насколько же более содержательным и более изысканным оказывается текст Пьера Менара — в сравнении с ничем не отличающимся от него текстом Сервантеса! «A thing of beauty is a joy for ever…» Оставаясь неизменным, произведение искусства с течением времени вбирает в себя всю последующую культуру. По-моему, это исключительно ярко проявляется в музыке. Так, например, ре-минорный концерт И.-С. Баха для клавира с оркестром в исполнении Святослава Рихтера кажется поразительно современным: эффект «Дон Кихота» Пьера Менара.
Дмитрий Сильвестровдодав книжку на полицюБесценный список6 місяців тому
Ещё времена не настали,
Как ангелы в небе — восстали,
Так что гляди в оба:
Добро или злоба
Твоими вожатыми стали?

Каждому из нас нужен «ангел-хранитель». Каждый творит его по своему образу и подобию. Племенной тотем; индивидуальное воплощение небесного покровительства; духовные поиски смысла жизни. Ангелы, верные благому Творцу — и восставшие ради призрачной свободы, так часто ведущей к большому злу.

Люцифер, восстание ангелов — сколько художников были захвачены этой темой! У Джона Милтона (1667) — грандиозная бестелесная фреска, иллюстрированная впоследствии Гюставом Дорэ. У Анатоля Франса (1914) — ироническая земная сатира с социальной окраской, навеянная делом Дрейфуса и революционными призывами Жана Жореса. Ангелы сходят к людям, и небесная иерархия постепенно растворяется в людской разнородной массе (Вим Вендерс, «Небо над Берлином», 1987).
Дмитрий Сильвестровдодав книжку на полицюБесценный список6 місяців тому
Искусство подражает природе? Но «подражание» — не только копирование зримых деталей. Природа — стихийное столкновение структур и энергий, в человеке проявляющееся как характер. В самих характерах сталкивается прошлое и настоящее. Характеры сталкиваются с обществом, со стихией истории. Земная стихия человеческих отношений — материальная природа романа. Его духовную природу озаряет свет, зародившийся, по словам самого Фолкнера, в Греции, где жили боги Олимпа, — «свет в августе», обычно два-три дня благостно изливающийся в Миссиссиппи. Человеческую жизненную стихию, хтоническую природу одухотворенной материи, или, скорее, материализованной одухотворенности, мы видим и у Платонова. Похоже, России, как и Америке, присуща неизлечимая неприкаянность… Свет в августе. (В 1991 году его недолго видела и Россия.)
Дмитрий Сильвестровдодав книжку на полицюБесценный список6 місяців тому
В стихотворении Пушкина «Зимняя дорога» (1826) есть слово, на первый взгляд, вызывающее некоторое недоумение. «Что-то слышится родное / В долгих песнях ямщика». «Что-то родное» послышалось вдруг в русской песне русскому человеку! Но в какой степени русскому? Пушкин, как и всё культурное общество его времени, был человеком французской культуры. По-французски говорили на серьезные темы, по-французски русская Татьяна признаётся в любви к Онегину, по-французски Вронский разговаривает с Анной Карениной. А что же Россия? Это что-то старинное, древнее, еще с раннего детства запавшее в душу и, через классическое образование, почти слившееся с античностью. «Баран, к Петрову дню блюдённый» у Державина. «Ягнёнок, к празднику заколотый» у Горация. Рабы у того, и у другого. Ностальгия по потерянному раю (и здесь же, здесь и Чехов, и Бунин, и даже Платонов) — вот на чём возникла и выросла русская литература. Вот чем она покорила другие культуры.
Однако чем больше плюс, тем больше минус. И непрекращающиеся (предсмертные?) судороги ностальгии по сталинщине.
Дмитрий Сильвестровдодав книжку на полицюБесценный список6 місяців тому
Какое удивительное чтение! Шедевр, для понимания которого не нужно знать ничего! Как не нужно знать ничего, чтобы восторгаться красотою природы. Эта книга абсолютно самодостаточна. Как море, горная гряда, речная излучина, пронизанная солнцем роща, покрытые цветами луга. И это живой ландшафт, с мимикой, меняющейся у нас на глазах. Счастливые времена, не знавшие, что такое искусство…
Вот и «русская» Илиада. И какой язык! Чем дальше отстоит от нас время Николая Гнедича, тем свежее и непосредственнее воспринимается его архаическое русскоязычие. «Гнев, богиня, воспой…» Прочтёшь эти три первые слова — и ты уже там, сродни незримым богам, играючи творящим свои неисчерпаемые чудеса…

Прочь от вечной дневной отрешённости
К безоглядной лесной упоённости, –
Вдруг, в представшей тиши,
Стой, замри, не дыши.
Слышишь? – …γένετο ἰαχή τε πόνοςτε*.
_____________________________
* Ὅμηρος, Ἰλιάδος Δ, 456. «...и гром разлиялся, и ужас» (пер. Н.И. Гнедича).
Гомер
Илиада
  • 8.4K
  • 653
  • 20
  • 225
ru
Безкоштовно
Дмитрий Сильвестровдодав книжку на полицюБесценный список8 місяців тому
Джерард Мэрли Хопкинс (1844–1889) — один из крупнейших английских поэтов, принял католичество, стал священником, членом Societas Jesu. Для его яркой, драматически выразительной поэзии характерны сложный синтаксис, богатая лексика и необычная метрика. С гомосексуальностью Хопкинса связана динамичная, чувственная природа спиритуальности его поэзии.
Билингва.
Дмитрий Сильвестровдодав книжку на полицюБесценный список8 місяців тому
Читая о Кнульпе у Хессе,
Теряешь, находишь в процессе.
И бродишь, и грезишь, и ждёшь.
Снег. Бог. Солнце. И — слёзы льёшь
По праведнику и повесе.

Грустная, щемящая, но и светлая повесть, на которую, как ни удивительно, в памяти откликается Короленко, — не звучный бард-филолог Псой Галактионович Короленко, а тот, кому он обязан своим замечательным псевдонимом: беззвучный Владимир Галактионович Короленко, написавший «Сон Макара» (1883), рассказ схожей тональности с «Кнульпом» (1907–1914).
«Он устал. Он был подавлен. Ноги подкашивались. Его избитое тело ныло тупою болью. Дыханье в груди захватывало. Руки и ноги коченели. Обнаженную голову стягивало точно раскаленными обручами» (Короленко).
«Снегопад на некоторое время прекратился. Кнульп передохнул и хотел было смахнуть с одежды и шляпы толстый слой снега, но так и не сделал этого, был слишком утомлен и рассеян» (Хессе).
«Он лёг в снег» (Короленко).
«Он спокойно лежал в снегу, усталые члены его обрели необыкновенную легкость, а воспаленные глаза улыбались» (Хессе).
«Последние переливы сияния слабо мерцали и тянулись по небу, заглядывая к Макару сквозь вершины тайги» (Короленко).
«Когда Кнульп вновь приоткрыл глаза, сияло солнце и так слепило, что он опять быстро сомкнул веки. Он почувствовал, как на его руках тяжело лежит снег, и хотел было сбросить его, но непобедимое желание уснуть пересилило в нем все другие желания» (Хессе).
И Макар видел доброе лицо большого Тойона… И Господь Бог улыбался, слушая Кнульпа…
«Жил певчий дрозд» (1970)…
Цитаты из "Кнульпа" в переводе В. Д. Седельника. Читать по-русски: https://librebook.me/knulp/vol1/1
Herman Hesse
Knulp
  • 178
  • 8
  • 3
  • 15
az
Книжки
Дмитрий Сильвестровдодав книжку на полицюБесценный список8 місяців тому
В «Процессе» (1915–1916) прокурист Йозеф К., беспомощная игрушка в руках неизвестно кому подчиняющихся загадочных судейских чиновников, гибнет, не понимая, в чем он виноват и кто его обвиняет. Написанный позже «Замок» (1921–1922) отчасти разрешает загадку. Землемеру К. противостоит непостижимая сила, средоточием коей является высящийся непосредственно над Деревней, но недоступный для него Замок. Сколь мелкими, примитивными ни были бы люди Деревни, все они так или иначе связаны с Замком, являясь по сути его неотъемлемой частью. Проникнуть в Замок, любой ценой добиться этой заветной цели, стремится землемер К. — по мере того, как всё более запутывается в собственной паутине из-за своих бесплодных попыток. Нельзя постигнуть извне суть неведомо как скроенной самодостаточной иерархии. И никогда не проникнет землемер, с его земельными мерками, в эту каменную твердыню (Псл. 30:3), с башней, «чьи зубцы… врезались в… небо»…
Франц Кафка
Замок
  • 7.4K
  • 1K
  • 78
  • 365
ru
Книжки
Дмитрий Сильвестровдодав книжку на полицюБесценный список8 місяців тому
Это первый русский роман Владимира Набокова, написан в Берлине в 1926 г. Зададимся вопросом: чего мы ждем от произведения искусства? Чтобы оно сказало нам что-нибудь новое, неожиданное? Серьезное художественное произведение — не детектив. Оно побуждает нас найти новое, неожиданное в себе самих. Открыть в себе способность увидеть еще одну грань прекрасного. Наше художественное впечатление выстраивается шаг за шагом, интуитивно, почти бессознательно. И чем полнее оправдывается возникающее предчувствие сути, тем сильнее воздействие романа, картины, симфонии. В наиболее ярких случаях художественный смысл раскрывается уже на раннем этапе, чуть ли не сразу. Предвидя итог, мы с замиранием сердца вступаем в «уже известный» финал, преображаясь в творца, в художника, сливаясь с автором, в восторге от блистательно угаданного им – и разгаданного нами сюжета.
В вычурных хитросплетениях штрихов словесной гравюры предстает унылая картина жизни обитателей русского пансиона в Берлине 1920-х годов. Страстное ожидание внезапного приезда Машеньки, первой любви главного героя, и жены одного из мало привлекательных постояльцев, — пружина часового механизма романа. Ее завод точно рассчитан. И к концу книги читатель с удовлетворением убеждается в том, что там уже не остается места для Машеньки, — результат, который он втайне, не признаваясь самому себе, предчувствовал уже несколько десятков страниц назад.
Дмитрий Сильвестровдодав книжку на полицюБесценный список9 місяців тому
Становишься моложе, читая книгу о старости?! Да, пожалуй духовно моложе. Старость — «прекрасная пора жизни»? Да, именно в этом убеждает нас эта книга. Старость — возможно, переходный возраст от «обычной жизни» к тому, что лежит за порогом «обычной жизни», выше нее, позволяя видеть, как бы с птичьего полета, больше и лучше всё то, что ты уже видел раньше, но видел вблизи, вплотную и, неизбежно, односторонне. Наше духовное Я — это и есть наша личность. Не стареет наше Я — не стареем и мы сами. Это и значит «стареть, не старея».
Неужто былое уйдёт?
За годом последует год.
И думаешь, чтó уж там, старче…
Меж тем как всё ярче и ярче
Ушедшее предстаёт.
Дмитрий Сильвестровдодав книжку на полицюБесценный список9 місяців тому
Как увлекательно, оказывается, можно писать о мозге! И не менее увлекательное занятие — переводить эти разнообразные тексты: медицинские описания — и курьезные эпизоды из жизни; болезни — и художественное творчество; наследственные способности — и возрастные особенности. Всемирно известный голландский нейробиолог Дик Свааб просто и доходчиво раскрывает особенности фантастически многообразной и сложной, сознательной и бессознательной работы головного мозга. Описывает его структуру, его роль в младенчестве, половом созревании, гендерной идентичности. Обсуждая вопросы морали, свободы воли, религиозности, памяти, старения, автор говорит о неисчерпаемых и далеко не разгаданных возможностях мозга. Нам предлагают понять, что мы принимаем наши решения бессознательно. Постепенно осваивая излагаемый автором материал и представляя себе бесконечно сложную структуру нашего головного мозга, думаешь о единственно схожей с ним структуре Вселенной. О том, что она необъятна, непостижима. Так же, как и наш мозг. Стремиться постигнуть мозг с помощью мозга, все равно, что самого себя вытащить из болота за волосы. Впрочем, это удалось сделать Мюнхгаузену.
fb2epub
Перетягніть файли сюди, не більш ніж 5 за один раз